Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных

URL
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
14:08 

Декабрь

мурмурмур и два ахоге
Сначала случился Новый год, а потом случилась лень.
Сейчас мне ужасно странно составлять список: кажется, я это читала не в прошлом месяце, а в прошлом году (дурацкая шутка, но ощущение именно такое).
(этот неловкий момент, когда двенадцать книг выглядят как-то... маловато)



Робертсон Дэвис, "Пятый персонаж" (Дептфордская трилогия #1)
Отличный роман условной современности, умный и с правильной долей самоиронии.

Роберт Най, "Миссис Шекспир. Полное собрание сочинений"
Очень крутой голос рассказчицы. Шекспиру, как обычно, снимают трусы, но тут хотя бы есть над чем посмеяться.

Карен Прайор, "Не рычите на собаку"
И на людей тоже.
Суть: поощряйте людей и животных в процессе выполнения нужной вам задачи и не критикуйте.

+++

@темы: список, о книгах

12:20 

Ноябрь

мурмурмур и два ахоге


"Кулинарная книга моей прабабушки: книга для чтения и наслаждения", Элизабет Гилберт, Маргарет Ярдли Поттер
Как полюбить еду и сделать так, чтобы она полюбила тебя. Умиротворение, практичность и очаровательный юмор.

Seveneves by Neil Stephenson
Ошеломительно выстроенный конец света. И всё, что вокруг него.

"Конец света. Первые итоги", Фредерик Бегбедер
Это вроде как книга о книгах, но Бегбедер все свои книги пишет про себя.

+++

@темы: о книгах, список

10:37 

Октябрь

мурмурмур и два ахоге


Neil Gaiman, Trigger Warning: Short Fictions and Disturbances
Типичный Гейман: всё идёт изнутри, а сны не менее реальны, чем самая реальная реальность.
Гейман в оригинале оказался неочевидным опытом: пишет он несложно, но когда в тексте возникает какой-нибудь крем, превращающий в инопланетянина, невольно задумываешься, всё ли хорошо с твоим пониманием языка. Обычно оказывается, что с пониманием языка неплохо, а вот с готовностью влиться в магический реализм — похуже.

Себастьян Барри, "Скрижали судьбы"пост

Фёдор Достоевский, "Братья Карамазовы"
У Достоевского всегда поразительный рассказчик — вместилище многоголосья: нападает со всех сторон, выскакивает то отдельным персонажем, то целым топосом, говорит одновременно за всех, включая читателя, но и за каждого по отдельности тоже. И мгновенно вгоняет в стресс, прямо вбивает ногами.

+++

@темы: о книгах, список

13:36 

Себастьян Барри, "Скрижали судьбы"

мурмурмур и два ахоге
В жизни Розанны Макналти было примерно всё и примерно всё из этого — плохое. Что неудивительно, учитывая, что её жизнь (точнее говоря, её век) вбирает в себя около ста лет истории Ирландии — запутанной, распадающейся на отдельных людей, отдельные слова. В психиатрической лечебнице Розанна пишет историю своей жизни, как она её помнит, пока доктор Грен решает, можно ли вернуть столетнюю пациентку в социум, где её никто не ждёт, и со своей стороны пытается счистить плесень с её прошлого, отыскивая чужие свидетельства — не более надёжные, чем припорошенные пылью мемуары самой Розанны. С двух сторон они идут друг к другу, отыскивая себя в искажённой памяти, переписанных свидетельствах, потерянных документах, и к финалу два голоса сплетутся воедино, чтобы в ступоре потерянного времени найти внутренний источник света.
Барри чрезвычайно умело сворачивает слова в роман так, чтобы история — история одной страны, история одной жизни — работала. Это та самая романная традиция XIX века, когда розы цвели, читатель был неизменно любезным, а книжки выходили главками в журналах, замедляя чтение и вписывая его в повседневность, расчерчивая быт беспокойством о судьбе условной малютки Нелл.
Текст удивительным образом не скатывается в мелодраму, скользя по самой кромке, но каждый удар, простите за патетику, судьбы бьёт прямо в читательское сердце, выбивая дыхание и вынуждая откладывать книгу — чтобы прийти в себя. Вся эта точность ударов изумительно даётся Барри, и тут ему (и всем нам) очень повезло с переводчиком — это Анастасия Завозова, чьим голосом по-русски говорят "Щегол" и "Маленький друг" Донны Тартт — и "Скрижали судьбы" со всей шероховатостью письма, с таким живым дуэтом рассказчиков, с мерцающей дымкой старины, со всем этим золотым чувством — как-то совсем идеально звучат по-русски.
Это страшно изящный роман о безжалостно сломанной жизни и чудом спасённых обломках. Это почти готическая история какого-то неминуемого падения — и обретения самого ценного сокровища. Это история о том, что история продолжается, даже когда кажется, что последнюю страницу ты уже перевернул.

@темы: о книгах

11:27 

Сентябрь

мурмурмур и два ахоге


Данте Алигьери, "Божественная комедия"
И немедленно захотела перечитать ещё раз.

Марсель Пруст, "Беглянка" (В поисках утраченного времени #6)
Мужик наконец-то едет в Венецию.
Кстати, никогда не читайте это в переводе Любимова. Он прямо говорит, что Пруст написал не роман, а черновик романа, а потому он постарался и подредактировал. Выкинув чуть ли не половину книги.

Умберто Эко, "Картонки Минервы"
Публикации Эко для еженедельной журнальной колонки.

+++

@темы: о книгах, список

17:48 

Ian McGuire, The North Water

мурмурмур и два ахоге
А вот, например, лонг-лист Букера-2016.
Иэн Макгвайр писал книгу про Мелвилла, потом отвлёкся на Конан Дойля и между делом написал историю убийства на китобойном судне.
Патрик Самнер, полевой хирург, возвращается с войны с волчьим билетом и нанимается на китобойное судно, капитану которого, в общем, всё равно, откуда брать судового врача, потому что в медицину он не так чтобы очень верит. Вокруг девятнадцатый век, так что это неудивительно, хотя Патрик Самнер с ним не согласен и ответственно берётся за дело, принеся на судно парочку хирургических пил, опиум и запас личных флешбеков. На то же судно нанимается Генри Дракс, который очень оживляет первые страницы романа убийством и насилием — потому что ему так захотелось.
Отсюда сюжет разворачивается чередой несчастных случайностей и не очень случайностей на фоне бескрайних льдов, бездны океана, белой пропасти неба, множества убитых животных, а также лавины всевозможных физиологических процессов: гной, говно, кровь, жир, рвота так и хлещут со страниц удивительно осязаемым потоком, что сначала отталкивает, а потом гипнотизирует своей ритмичностью, разделяющей и отмеряющей эпизоды.
Очевидно, что Макгвайр не просто так перескочил от Мелвилла к китам: роман натянут на каркас Моби Дика, пророщен мясом готической литературной традиции с прямо-таки какой-то барочной натуралистичностью, которая кишки выворачивает так, что залюбуешься, и в целом нашпигован цитатными пружинами, которые и не думают прятаться. Здесь Мелвилл, здесь Джек Лондон, тут Библия, там Илиада — но во всём этом не было бы ничего примечательного, если бы не очевидная любовь к чтению и текстам: абзацы любовно выстроены в главы, фразы сшиты в плотные эпизоды, стежок к стежку, и из всего этого вырастает изумительно осязаемый текст, где всё работает на атмосферу. Острый сухой холод, тёплая кровь, изматывающие снежные бури, оглушительно красивое северное сияние, скрежет льда и чёрная-чёрная история зловещих убийств, безжалостной жестокости и то ли библейской, то ли мифологической предопределённости — герои отмечены некой неясной богоизбранностью, которая упорно направляет их к неизбежному финалу, последнему столкновению, хотя они бы и рады никогда друг друга не видеть. Эта мифологичность пропитывает текст пророческими снами, зарифмованными ритуальными эпизодами, вшитыми в сюжет неосознанными обрядами, которые видны читателю, но не героям.
Несмотря на то, что это триллер и тут достаточно саспенса, читать роман ради сюжета немного бессмысленно, потому что финал не просто предсказуем — его напророчили сами герои уже к середине; более того, история здесь не существует сама по себе, а вплетёна в развесистое кружево всей этой готической атмосферы, предопределена давно уже не новым мотивом страшной мести, на которую работают все боги и все сюжетные повороты. Но именно эта любовь к проработке текстового пространства, а не разговоры о том, что есть человек и обязательно ли пить кровь, чтобы им зваться, вытаскивает книжку в разряд хороших романов.

@темы: о книгах

12:13 

Август

мурмурмур и два ахоге


Jack Thorne, John Tiffany, J.K. Rowling, Harry Potter and the Cursed Child
ALBUS: What? We failed.
SCORPIUS: Yes. YES. AND IT’S AMAZING!
Это если без спойлеров.

Александр Маккол Смит, "Божественное свидание и прочий флирт"
Сборник ненавязчивых рассказок про людей и встречи.

Джером К. Джером, "Артисты и поклонники"
Сборник состоит из двух авторских сборников: "На сцене и за кулисами" и "Мир сцены" (ещё куски "Досужих размышлений", но так мало, что не считается).
О нелёгкой актёрской судьбе; ирония, вот это всё.

+++

@темы: о книгах, список

22:37 

Торнтон Уайлдер, "День восьмой"

мурмурмур и два ахоге
И совершил Бог к седьмому дню дела Свои, которые Он делал, и почил в день седьмый от всех дел Своих, которые делал.
И благословил Бог седьмой день, и освятил его, ибо в оный почил от всех дел Своих, которые Бог творил и созидал.

В день восьмой Бог узнал, что люди зовут его эволюцией, и решил эволюционировать человека.
Великий американский роман — это такой фантомный жанр, который определённо где-то есть, потому что его всё время пишут, но никак не допишут, поэтому он висит где-то в литературном вакууме вместе с дверью в Нарнию и определением термина "постмодернизм". Так вот, когда читаешь "День восьмой", очень сложно не заметить, ну, хотя бы к середине, что это великий американский роман — Уайлдер не разменивается на намёки и говорит всё открыто и смело прямо в лицо: вот здесь у нас религия, здесь у нас мифология, здесь какая-нибудь, допустим, лестница просветлённых, а здесь люди-боги, а знаете ли вы, что комплексный обед из семи блюд гораздо лучше мучительного выбора между салатом и пирожным. Ну, сейчас узнаете.
Джон Эшли, во всех отношениях хороший парень, приговорён к смертной казни за убийство своего коллеги Лансинга, но он таинственным образом сбегает из поезда, везущего его к виселице, и весь его городок немедленно ополчается против его семьи. Софи Эшли, средняя дочь Эшли, вытаскивает семью из глубин отчаяния одним усилием воли. Роджер, единственный сын Эшли, становится журналистом если не международного масштаба, то, по крайней мере, межгородского. Лили, старшая дочь Эшли, прёт широким шагом по певческой карьерной лестнице. Джон Эшли выживает в лесах, горах и деревнях, всюду прилагая свой инженерный талант. Этих людей объединяет не только слово из четырёх букв, первая из которых заглавная, но также и то, что они принадлежат всем и не принадлежат никому. Потому что они американцы.
Если вам показалось, что сейчас было пафосно, то вот у Уайлдера так примерно всю дорогу, но это даже хорошо: это такая полнокровная, без лишних примесей, история о людях, которые немножко лучше других, потому что они вобрали в себя всех людей, подровняли их и где-то даже уравняли, пригладили опыт пары миллионов лет — от пещер до почтовых отправлений — и твёрдо, без всяких хлюпов и чавканий, вступили в детство эпохи нового человечества, без идолопоклонничества и оглядки на чужое мнение, стремительно несущееся к двум всем известным войнам и бесчисленным революциям.
Это история воодушевляющего пафоса, почти по Айн Рэнд, только скроенная качественнее и компактнее сшитая: здесь у нас достижение целей, здесь помощь другим людям, здесь — внезапно — великая страна Россия, удивительно адекватно выписанная, без всяких подвохов в виде какой-нибудь Аны Куя, жены мужика или неловко выговоренного зрасвуйте, здесь почти библейская история двух семей, здесь околодетективная интрига с тщательной разгадкой, а здесь — будущее, которое непременно будет и будет с большой буквы, потому что комплексный обед всё ещё лучше выбора между салатом и пирожным, а мир до вавилонского столпотворения был где-то правильнее, пусть тогда и нельзя было стать оперной певицей.
И увидел Бог, что это хорошо.

@темы: о книгах

10:13 

Июль

мурмурмур и два ахоге


В этом месяце я не прочитала ничего, о чём хотелось бы написать отдельно, потому что читала, в основном, Пруста. И того не дочитала.

Джоанн Харрис, "Блаженные"
И тут он дерзко улыбнулся.
В общем, с Харрис у меня решительно не складывается: я пытаюсь её полюбить, а она подсовывает мне вечно угнетаемых и не понятых миром персонажей. Если меня вдруг читают люди, которые любят Харрис, то расскажите, в чём для вас её прелесть и какую из её книг вы больше любите? А то я пока не решила, это я грызу кактус или просто читаю не лучшие её книжки.

Туве Янссон, "Всё о муми-троллях"
Прочитала и перечитала. И очень порадовалась, что в детстве не читала "Папу и море" и "В конце ноября" — они оказались нежданным сокровищем. Гниение и упадок, бесприютность и холода. Злись, когда злишься. Будь один, когда хочешь быть один. Живи как хочешь и с кем хочешь. Будь каким хочешь. Что может быть драгоценнее этой нехитрой истины, право.

Марсель Пруст, "По направлению к Свану" (В поисках утраченного времени #1), "Под сенью девушек в цвету" (В поисках утраченного времени #2), "У Германтов" (В поисках утраченного времени #3)
Завораживающе окукленный текст, обёрнутый слоями бесконечно повторяемых эпизодов, покрытый патиной, переложенный ветивером. Осязаемый.

+++

@темы: о книгах, список

09:59 

Июнь

мурмурмур и два ахоге


Орхан Памук, "Стамбул. Город воспоминаний"
Город как фундамент жизни, сделавший своих людьми такими, какие они есть; жизнь горожан как неотъемлемая часть биографии города.
Стамбул как окраина мира, обветшавший город, красивый чёрно-белой рутиной.

Умберто Эко, "От древа к лабиринту. Исторические исследования знака и интерпретации"
Эко исследует, как работали с текстом в Средневековье и как работали с текстом Средневековья; как тексты систематизировали и классифицировали; всегда ли фальсификация была фальсификацией и как менялось понятие метафоры.

Брайан Бойд, "Владимир Набоков: русские годы", "Владимир Набоков: американские годы"пост

+++

@темы: список, о книгах

07:03 

Neil Gaiman, The Graveyard Book

мурмурмур и два ахоге
Я очень люблю тот уютный постмодернизм, который вбирает в себя всё самое лучшее из тех полнокровных и румяных историй про золотые приключения, горы, дружбу, память и смерть. Истории из лета самого детства, полные повествовательного удовольствия, которые должны воспроизводиться, чтобы читатель не задохнулся под лавиной отрезанных членов, взорванных башен и экзистенциализма утренних пробок. Тут, конечно, возникает вопрос, при чём тут постмодернизм, который вообще-то весь про выдёргивание стульев из-под зазевавшегося читателя. А постмодернизм здесь про ту самую воспроизводимость литературы, что проживает свои сюжеты раз за разом: сюжеты самовозрождаются, а писатели им помогают. По крайней мере, именно так построена неоготическая новелетка Геймана.
На чёрной-чёрной улице в чёрном-чёрном доме чёрный-чёрный человек зарезал чёрным-чёрным ножом семью, но младший ребёнок ненароком успел спастись и заполз на заброшенное, заросшее плющом, заплесневелое, разрушенное и загнивающее кладбище, где, как водится, обитают самые разные исторические прослойки, от римлян до викторианских поэтов. Именно это сюжетное ограничение — последнее захоронение принадлежит викторианской эпохе — и позволяет создать идеально ностальгический роман, кусочек настоящей готики в современном мире автобусов и телефонов. Позволяет выключить вай-фай в отдельно взятой книжке. Все эти припорошенные пылью и пропахшие ветивером обитатели кладбища возьмут мальчика под свою опеку, дадут ему имя Никто Оуэнс и воспитают в строгом викторианском духе: телесные наказания, латынь, заплесневелые книжки. Отсюда пойдут стройные нитки мини-историй, опасных, но не очень: неуютное приключение с гулями в прогнившей пустыне, уроки с оборотнем, макабрические танцы под луной и, конечно, аккуратно закруглённое самосбывающееся пророчество, воплощённое в страницах самой книги. Потому что это всё — неовикторианская "Книга джунглей"; рассыпанные по сюжету и миру легендарные Джеки, порождённые кто текстом, кто историей; сказка о взрослении, которая про всех сразу и про каждого в отдельности — это и есть тот круговорот самовоспроизводящихся сюжетов, которые пишут и переписывают себя, подставляя читателю то круглый румяный бочок, то подгнивший, обеспечивая надёжный тыл простых историй из детства и о детстве, которые всё равно где-то живы, даже если сегодня ты ешь пиццу вместо зажаристого диккенсовского гуся.

@темы: о книгах

11:32 

Брайан Бойд, "Набоков: русские годы", "Набоков: американские годы"

мурмурмур и два ахоге
Самая подробная (1700 страниц на два тома) и самая бережная биография, которую я когда-либо читала. Бойд аккуратно проводит неразрывную нить от бабушек и дедушек, от очень доброй и очень грустной истории отца, от русского детства — через череду переездов, контрактов, через множество романов, повестей и рассказов, через Пушкина, через бабочек — к необъятным архивам, которые остались, к собственно бойдовской работе над биографией.
Брайан Бойд анализирует все основные произведения Набокова — по главе на каждое. Себя он называет строгим критиком, однако тщательно и осторожно разбирает даже те книги, которые считает слабыми. Он показывает, что у Набокова нет одномерных персонажей, что Набоков писал не ради той мистической "формы", которую почему-то постоянно противопоставляют содержанию (и неправильно делают), что красота слов не убивает красоту сюжета, и что тексты Набокова очень редко можно понять с первого прочтения (практически никогда).
Бойд рассказывает о скандальном успехе "Лолиты", о самой обширной и самой долгой работе — анализе "Евгения Онегина", о сложных отношениях с издателями, критиками и друзьями, о нетерпимости и о невероятной чуткости и такте Набокова. О Набокове, который в семьдесят бойко бегал по горам с сачком, работал сутками, обожал жену и сына, заботился о гостях, считал мельчайшие пятнышки на крыльях бабочек, шутил и разыгрывал окружающих, был неумолимо строг к себе и другим, который научил своих студентов довольно редкому и не такому простому навыку — читать.
О Набокове, который прожил удивительно счастливую и насыщенную здоровую жизнь, что встречается в русской литературе примерно никогда. Впрочем, быть может, дело в том, что Набоков никогда не принадлежал русской литературе. По крайней мере, полностью.

@темы: о книгах

11:33 

Рой Арундати, "Бог мелочей"

мурмурмур и два ахоге
Индийские тексты, как правило, в большей степени, чем прочие, осязаемы, тактильны, обонятельны. Они пересыпаны ассоциациями, намёками и деталями как специями. "Бог мелочей", единственный роман Арундати Рой, не исключение, более того, здесь все пряности идут от названия, назначающего второстепенное главным.
У близнецов Эсты и Рахели одна душа на двоих: маленькая Рахель просыпается, смеясь над сном Эсты; взрослый Эста слышит гул города, привезённый Рахелью. Начинается роман, когда всё уже кончилось, и разворачивается множеством нитей, от центра к краю, от края в сердцевину, услужливо подсказывая, кто из героев, видимых словно сквозь толстое пыльное стекло, умрёт, кто уедет, кто исчезнет, и в какой момент обрушится мир, а с ним и детство. Детство, которое нельзя назвать счастливым: мать близнецов, Амму, сбежав из родительского дома в замужество, вскоре возвращается уже с детьми и теперь им приходится сносить насмешки и неприкрытое осуждение многочисленной родни, потому что хорошим девушкам не пристало разводиться. Ещё меньше им положено влюбляться в людей низшей касты, а это тоже случится с Амму. И без того неустойчивая башня сложных родственных отношений рухнет, когда погибнет английская кузина Эсты и Рахель, идеальная и одинокая (идеально одинокая) любимая всеми Софи, и тут до трагически безнадёжной развязки, заявленной ещё в первой главе, останется каких-нибудь два шага.
"Бог мелочей" — восхитительно волшебный текст, весь словно состоящий из заклинаний, хотя его всё-таки сложно определить через "магический реализм". Но это очень живой текст, тот редкий случай, когда не хочется интересоваться, как это сделано и где здесь отсылки (которые всё равно, конечно, ловятся, но не имеют большого значения), лишь бы не разрушить всю эту цветистую структуру, хрупкую и исчезающую, как пыльца с крыльев бабочки. Структуру, ткань, которая дышит совершенно физиологическими процессами, испражнениями, детскими страхами, проливными душными дождями, раскрошенными жизнями, распухшим деревом и душераздирающим детством, которое так и не прорастёт в осмысленное взросление.
Это книга из тех, которые и хочется советовать и нельзя, потому что как можно рекомендовать на досуге вырвать сердце с мясом, сломав пару рёбер.

@темы: о книгах

22:20 

Robin Sloan, Mr Penumbra's 24 Hour Bookstore

мурмурмур и два ахоге
Я очень люблю, когда про любовь, но никто не целуется, зато все радуются, помогают друг другу, ошибаются, находят новые пути и делают свою работу. Как-то социализмом повеяло, да?
Клэй Дженнон — обычный парень современного мира, который делает сайты, читает фэнтези о том, что добро победит зло, живёт в квартире с удивительными людьми (мастером по сборке декораций и идеальной блондинкой с добрым сердцем и мозгом-калькулятором), а из имущества у него макбук и твиттер. Клэй потерял работу, а вокруг кризис; другие в такой ситуации идут рубить старушек, но Клэй идёт искать и находит. Находит он странный книжный магазин, где стеллажи уходят в пыльное небо, полное летучих мышей, книги невозможно прочесть, а управляет магазином приятный старичок в модном свитере, который запрещает эти книги даже открывать. Отсюда пойдёт история тайного братства, что уже пять сотен лет бьётся над кодом бессмертия, зашифрованного в одной из первых печатных книг. Код будут взламывать всем миром, и это не метафора: гугл как воплощение той самой социалистической утопии заставит замереть весь мир на считанные секунды ради самого важного проекта; самое крупное музейное хранилище свяжется с никому неизвестным музеем вязания, по совместительству клубом детского творчества; благообразные старички будут работать с гениальными шестнадцатилетними программистами; все будут искать бессмертие, кто в архивах, кто в технологиях будущего, но книжка пленяет тем, что ключ к бессмертию лежит на поверхности, и все мы его знаем. Все мы его знаем, если читали фэнтези о добре, побеждающем зло.
"Пенумбра..." очарователен тем, что там никакого зла как раз нет. Но есть вот та мысль, что книжки о добре нужны не ради торжества над злом. Они нужны, потому что они соединяют. Они спасают. Они спасают забитых шестиклассников, компьютерных гениев и тайное общество седовласых апостолов.
Потому что идея, которая спасает мир, очень проста: делай то, что любишь, с теми людьми, которых любишь. И не забывай про инстаграм, гугл, старбакс и книги.
Книга, надо сказать, очень ненавязчивая, бойкая и хипстерская, но трогает именно тем, что цепляет позвоночник вот этой любовью к "Гарри Поттеру", "Властелину колец" и прочим оазисам посреди пустынь обыденной жизни, когда будильник заведён на шесть тридцать и никакими фильтрами инстаграма его звон не заблюрить.

@темы: о книгах

19:52 

Май

мурмурмур и два ахоге


"Кофейная книга" (сборник, составитель — Макс Фрай)
Рассказы вокруг кофе, мимо кофе и про кофе. К каждому рассказу прилагается рецепт кофе или не кофе, иногда довольно оригинальный.

Джон Кутзее, "Бесчестье"
Лирический герой сталкивается с чуждой ему литературной традицией. Много думает о том, как хорошо было жить, когда изнасилование окрашивали в романтические тона. Потом думает наоборот.

Александр Дюма, "Чёрный тюльпан"
Благородство и луковички кровавые в глазах.

Донна Тартт, "Маленький друг"пост

+++

@темы: о книгах, список

10:05 

Донна Тартт, "Маленький друг"

мурмурмур и два ахоге
Если прочитать аннотацию, то можно подумать, что "Маленький друг" — это такой триллер или детектив. Под первый вариант можно даже притянуть: там действительно наберётся триллера страниц на пятьдесят из шестисот с мелочью. Детектива можно набрать ноль страниц. Потому что вот та фабула, которую везде вставляют — "жуткой смертью умер мальчик, сестра расследует" — это тот элемент, который совершенно неважен. Да, это тот элемент, который связывает две разрозненные истории, состоящие каждая из десятка и более обрывков, ниточек, намёков и ненадёжных рассказчиков, мифологизирующих мир вокруг себя. Все эти нити неспешно стягиваются к финалу в узел, в центре которого — та самая девочка Гарриет, девочка, которая стремительно взрослеет, совершенно этого не умея. И чтобы как-то вписать свой разваливающийся мир в понятную форму, Гарриет, книжный ребёнок, ищет для своей жизни сюжет. Так ей подворачивается под руку загадочная смерть Робина: девятилетнего мальчика нашли повешенным во дворе его же дома, когда Гарриет и года не было. Эллисон, старшей сестре Гарриет, тогда было четыре года, и она всё видела, после чего впала в анабиоз, утратив всякую память о детских годах; только во сне она видит тот самый день, не осознавая его. Шарлотта, мать троих детей, потеряв любимого сына, умерла в тот же день, оставив дочерям оболочку, питающуюся транквилизаторами. Так у Гарриет остались только бабки, живущие во вчерашнем золотом дне, оплетающие каждое событие в своей жизни ворохом воспоминаний — то ли настоящих, то ли придуманных — и отрицающих всякую жизнь вне своего личного мифа. Из этого понятно, что Гарриет ребёнок отчаянно нелюбимый: Гарриет никого не любит, потому что любить ей некого, да и научиться любви ей не от кого. Единственные, кто как-то примиряет её с этим миром — Ида Рью, негритянская прислуга, и Либби, старшая двоюродная бабка — уйдут, потому что история взросления всегда несёт в себе избавление от взрослых. Как бы ты их ни любил.
Рядом с Гарриет, которая с переменным успехом пытается то вылезти из викторианского болота, с которого слетела вся позолота, то разложить свою жизнь по полочкам путём обретения фабулы, кишит настоящая взрослая жизнь: Рэтлиффы, семейство с насилием, наркотическими приходами, нищетой и болотом развесистых тараканов, с кучей родственников, где всем до тебя есть дело. К ним-то и придёт Гарриет, зашедшая в тупик в расследовании смерти Робина, и все эти разрозненные, разноформатные, распадающиеся на глазах ниточки, которые и сюжетными сложно назвать, сплетутся в узел той петли, что затянулась на шее у Робина, идеального мальчика, которая теперь затягивается на шеях неидеальных выросших детей. Это самая лучшая и самая жуткая история о бессюжетном, безнадёжном взрослении, когда мир вокруг тебя уже не станет прежним, когда взросление мучительно, как затхлая вода в лёгких, а повседневность разламывается под руками, как ржавые скобы на водонапорной башне.

@темы: о книгах

11:28 

Апрель

мурмурмур и два ахоге


Павел Фокин, "Достоевский без глянца"
У самого болезненного писателя в русской литературе с его лихорадочным текстом были самые здоровые отношения в истории этой самой русской литературы. Дневники Достоевских — счастье.

Умберто Эко, "Сказать почти то же самое. Опыты о переводе"
Чем примечателен русский перевод книги: Эко приводит множество примеров из переводов с/на английский/французский/немецкий/латынь/немецкий/итальянский, и пока переводчики на другие языки оставляют эти куски нетронутыми (пусть читатель разбирается как хочет, ведь Эко в своей книге тоже не даёт переводов переводов), Андрей Коваль переводит всё. В конце книги есть приложение, которое так и называется: "переводы переводов". Плюс очень подробные комментарии переводчика.

Каталин Дориан Флореску, "Якоб решает любить"
Надтекстовый текст в том смысле, что настоящий сюжет там на уровне аллегорий и метафор, которые, впрочем, легко считываются, т.к. это в основном сплетение библейских мифов и библейской картины мира. И немного язычества.

+++

@темы: список, о книгах

14:20 

Кейт Аткинсон, "Музей моих тайн"

мурмурмур и два ахоге
Я очень люблю тот английский текст, который английский в смысле географии. Потому что английский текст практически всегда про то, что здесь было до нас (то есть до современных англичан) и что мы взяли с собой. Английский текст не хоронит своих мертвецов: он берёт их всех, от римлян до кельтов, от пожаров до чумы, вскрывает временные слои с археологическим упорством, взбалтывая, но не смешивая. "Музей моих тайн" — текст, пожалуй, даже великобританский, потому что не Англией единой.
Руби Леннокс, младшая дочь в не самой благополучной семье, рассказывает, что происходило с её родственниками в течение последних ста лет: тайны прабабушки, боящиеся войны дедушки, побеги, гибель от взрывов, болезней и случайностей, горечь проблем неуклюжего ребёнка, которым была её мать, и горечь осознаваемой смерти в горящем самолёте, где был её дедушка. Истории столетней давности перемежаются настоящим временем (ну как настоящим — с 1951 года), где умирают реже, зато ругаются чаще. Повествование скатывается в полный гротеск до швыряния тортами в рожу, чтобы на следующей странице снова ударить смертью — хладнокровно и сдержанно, как бы напоминая, что шутки должны шутиться с поджатыми губами, как это принято в английской литературе.
Параллельно с проблемами самоидентификации в мировой истории Руби будет разбираться со своей амнезией. Вернее, с ней будет разбираться читатель, т.к. Руби не очень в курсе, что у неё частичная амнезия. Амнезия в конце концов выльется в психоаналитика и в то, что ничего в этом мире не уходит навсегда — ни потерянные булавки, ни мёртвые сёстры. Потому что они всегда с тобой: в кармане, памяти, геноме или окрестных улицах, где прошлое стремительно застраивается будущим.

— Итак, — с улыбкой говорит доктор Херцмарк, — будем ли мы перебирать всех людей на земле, живых и мертвых, и говорить «бедный такой-то» и «бедная такая-то», и дойдем ли мы когда-нибудь до «бедной Руби»?
И я пытаюсь произнести слова «бедная Руби», просто чтобы попробовать их на языке, но едва они образуются у меня во рту, как я начинаю плакать — и плачу, и плачу, пока сама чуть не тону в пруду из собственных слез.


— Прошлое — это то, что в жизни остается позади, — говорит она с такой улыбкой, словно она — реинкарнация ламы.
— Чепуха, — возражаю я, забираясь по ступенькам в вагон. — Прошлое — это то, что ты уносишь с собой.

@темы: о книгах

06:26 

Майгулль Аксельссон, "Лёд и вода, вода и лёд"

мурмурмур и два ахоге
Есть два типа книжек (на самом деле нет). Первый — это когда ты читаешь книжку, а там все мудаки и происходит какой-то пиздец, будто хуи в уши засунули. А потом смотришь: вот тут симпатичная аллюзия, а вот тут россыпь библейских мотивов, а здесь у нас красивая метафора. И сразу всё логично становится, смысл вылез. Хотя не очень понятно, зачем это читать, разве что только для проверки эрудиции. Например, "Якоб решает любить" Флореску именно такой. По литературному коду сюжет складывается идеально, а что он не сложился внутри текста — ну, бывает. Мне всё равно понравилось. А второй — это когда ты читаешь книжку, и там всё хорошо, даже когда все мудаки. Бойко, живо, нервно. А потом обнаруживаешь там библию и скандинавскую мифологию, например. Опять же, эрудицию почесал, забрал у текста анализ. Однако персонажам не нужны вот эти дополнительные смыслы, чтобы жить, да и текст не умирает после препарирования. "Лёд и вода, вода и лёд" Майгулль Аксельссон — это второй случай. Он про персонажей, которым веришь, что они живут, даже когда они живут посреди ледовитого океана в аллюзии то ли на Ноев ковчег, то ли на скандинавского бога войны.
Сюсанна, автор бойко расходящихся детективов, заходит в свою каюту на ледоколе "Один" и понимает, что кто-то нассал на стену. И этот кто-то уже не в первый раз появляется в её каюте. Можно было бы сказать, что Сюсанна начинает расследование, но нет. То есть не совсем. Она начинает расследование в глубинах памяти: от истории матери и тётки к истории двоюродного брата с вкраплениями случайных и неслучайных персонажей, а также неотступной мыслью, что хорошую семью шведской не назовут, а подростковый возраст вообще стоило бы запретить.
Как это водится у Аксельссон, в книжке будет всё, что только может быть в обычной семье: от мужа с ногами разного размера и необходимости устроить себе кабинет до изнасилования и психиатрической клиники. Хорошая новость в том, что у всех, кто не умрёт и сумеет перерасти в себе внутреннего подростка, который иногда и до шестидесяти доживает, всё сложится довольно неплохо.
По крайней мере, всегда есть лёд, который хаотичнее, чем вода, который лежит пластами, похожий на горную породу, и который не имеет никакого отношения к той жизни, что осталась за пределами воды.
Потом очень медленно вытягивает руки в стороны. Вдруг ему тоже хочется взлететь. И тоже хочется обнять весь мир, этот единственный, ни с чем не сравнимый мир, в котором он живет. Он улыбается сам себе. Неуверенной, чуть робкой улыбкой. Да. Он живет. Ему выпало прожить почти целую жизнь именно в этом мире.

@темы: о книгах

11:38 

Март

мурмурмур и два ахоге


Какой-то богатый получился март в смысле радости от книг. Примерно половина списка — счастье-счастье.

Лу Синь, "Повести и рассказы"
В Китае редко едят, но часто умирают.

Сол Беллоу, "Жертва"пост

Ширли Джексон, "Лотерея"пост

+++

@темы: о книгах, список

When in doubt, go to the library

главная