• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: о книгах (список заголовков)
18:56 

Книги 2014

мурмурмур и два ахоге
изображение

Я не люблю писать об итогах года, поэтому давайте поговорим — внезапно — о книгах. Сначала я хотела рассказать обо всех прочитанных за год, но год оказался равен 169 прочитанным книгам, и я поняла, что буду писать этот пост все новогодние каникулы, что того не стоит. Не стоит еще и потому, что далеко не все из этих 169 томов были замечательны, а если и были, то не для меня. Поэтому список я сократила до тридцати, засунув туда, во-первых, особенно полюбившиеся, а во-вторых, случайные. Как-то так получилось.
А пишу я этот пост сейчас, потому что потом будет совсем-совсем некогда, а у меня и так нет времени даже картиночку к нг нарисовать. Зато есть время написать огромный пост, ну да.

Роджер Желязны, 'Хроники Амбера'
Я очень далека от фэнтези, и это знают все, кто меня знает. Например, я даже не пыталась осилить такую классику жанра как 'Властелин колец'. Не буду говорить, что Желязны что-нибудь изменил — нет, я все еще не люблю монументальное фэнтези, эльфов и единорогов. Вернее, нет, единорогов я люблю, но только тех, у кого морда козлиная, хвост львиный, а копыта раздвоенные и питаются они человечиной. Простите, отвлеклась.
Однажды ко мне приехала Морфи и привезла в рюкзаке книгу в тысячу страниц с лишним, более того, еще и широкую. Любите ли вы толстые книги так, как люблю их я? Они словно бы обещают, что все будет как в книжном детстве, когда именно в книжках и была настоящая жизнь, и даже сейчас зачастую кажется, что приключения типа добеги со стаканчиком обжигающего кофе от киоска до офиса — это немножко не то, а настоящая жизнь осталась где-то далеко, в том обещании воображариума с пиратами и любовью до гроба.
В общем, устоять я не смогла. Любовью к фэнтези так и не прониклась, Нарнию не открыла, но вечера с огромной книгой на коленях сами по себе были приятными. А еще я просто люблю, когда мне дарят книги.

+30

В комментариях же я призываю вас делиться своими списками прочитанного, просмотренного и еще про-чего-нибудь, а также рассказать, что вы планируете про-чего-нибудь в году наступающем и все такое. Что касается меня, то на долгих праздничных выходных я буду неспешно поглощать 'Щегла', а в 2015 сильно жду выхода книги Каттон 'Светила' на русском. Все остальное же покрыто мраком.

@темы: о книгах

19:50 

Доступ к записи ограничен

мурмурмур и два ахоге
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
17:33 

Кен Кизи, 'Порою нестерпимо хочется...'

мурмурмур и два ахоге
Между конфликтом с деревней и конфликтом с братом всегда выбирай первое: целее будешь. К тому же деревня сумеет благородно оттенить незавидную долю штрейкбрехеров, а в условном когда все кончится еще и индейку на День Благодарения преподнесет, а брат, ну, разве что по скуле съездит и в сюжет твоей большой библейской семьи поднасрет.
Но на самом деле во всем виноваты бензопилы. Теперь дело лесоруба занимает куда меньше времени, но никто не хочет терять в деньгах из-за такой мелочи, поэтому деревня активно бастует. Однако семья Стамперов в профсоюз лесорубов не вступила и спокойно себе выполняет независимые заказы, отчего, конечно, на них косо смотрит вся деревня. Так бы и тек себе неспешный нарратив по лесам и рекам северо-запада, через ржавые лодки, дребезжание игрального автомата, тлен, гниение и упадок, но тут по закону крепкого романа и появляется мудак, простите, интеллигент. То есть младший брат главного героя, который так хочет этому главному герою отомстить. Леланд сам толком не понимает, за что он так хочет отомстить Хэнку, а потому отчаянно рефлексирует и вообще всячески демонстрирует не самую здоровую психику.
А дальше будет все: и девочка с прекрасными длинными волосами, всю жизнь мечтающая эти волосы отрезать, и рысята, и большой семейный ужин с подробным рецептом запеченных яблок, и наводнение, и потери, и приобретения, и еще потери, и еще потери, и отрезанная рука в домашней морозилке, и обрывочное повествование со сменой нарратора чуть ли не каждые две строки (но запутаться сложно — слог персонажей очень характерен), и мужчины, и женщины, и дети; к середине все это совьется в плотный текст-бульдозер, но к финалу осыпется и распадется на отдельных жителей деревни, которые теперь, кажется, не связаны ничем, даже если они члены одной семьи.
(Кстати, о членах: интеллигент тоже получит по роже, но от рефлексии его это не излечит.)
Общая ткань романа смахивает на лоскутное одеяло; в основном за счет той самой смены рассказчика: чаще всего это или Хэнк, или Леланд, но иногда это место может занять даже собака. Однако лоскутами сшивается не только синтаксис и прочие лингвистические игры, но и хронотоп; особенно это касается первой половины, где время и место меняются, пожалуй, слишком часто, хотя по большому счету никто никуда не двигается за исключением Ли, который инородным телом впиливается во всю эту северо-западную романтику суровых мужиков, чтобы через какое-то время оттуда выпилиться в сторону кампуса, книжек и студенческого друга, которому Ли пишет и пишет письма о своих планах мести, пока вокруг него люди валят деревья, пекут яблоки, стреляют гусей, дерутся и бухают. Словом, живут.

@темы: о книгах

19:02 

Славко Яневский, 'Миракли'

мурмурмур и два ахоге
Коснись меня, Господи,
бесплотной рукой,
научи, что есть человек,
а что – крыса.
Есть Ты, меня бы не было,
нет Тебя, я – живой труп,
вместо молитвы – брань.

Магический реализм — это такая штука... Ну, понятно. То ли было, то ли не было. Как ни странно, именно на магическом реализме и несуществующих местах особенно наглядно получается рассказывать про реальные страны. Как Павич пишет про Сербию в несуществующем словаре, так Яневский рассказывает про Македонию через хроники села с неловким названием Кукулино.
'Миракли' состоят из трех частей: 'Легионы святого Адофониса', 'Песье распятие', 'В ожидании чумы'. Начинается все с вампира, свидетеля сражений с крысиными легионами, обгладывающими до костей; продолжается монахом Тимофеем и деревенскими распрями; заканчивается книжником Ефтимием и чумой, реальной ли, метафорической ли — магический реализм на то и есть.
В магическом реализме особое значение всегда имеет сам текст, словно бы еще один персонаж. Вот и здесь буковки текут рекой, читаются гладко и легко, мягкие, как отсыревший мох, провалишься — и в могилу. За кажущейся библейской простотой языка — вся традиционная парча магического реализма. Оттого общую линию повествования довольно легко потерять (и сложно найти) — будто рвется истлевшая ниточка.
Хронотоп, как и положено жанру, запутан и нестабилен, особенно что касается хроно. В общем три части охватывают промежуток в двести лет и сами по себе очень разнятся: 'Легионы святого Адофониса' — наиболее мистические, что неудивительно, учитывая вампира-рассказчика. Склепы, упыри, оборотни, крысы-людоеды и прочая готическая романтика (правда, утратившая всю свою романтичность); 'Песье распятие' — нелегкие будни монаха Тимофея-Нестора, куда в большей степени бытовые и тягучие, также включают в себя махач, поножовщину и воскресших собак; 'В ожидании чумы' — фактически мини-роман воспитания Ефтимия, агрессивные кладоискатели и безнадежный побег от чумы прилагаются.
Честно говоря, 'Песье распятие' прошло мимо меня именно из-за обилия махача и какого-то богатырского размаха, что ли, зато в первую и последнюю части я влюбилась, потому что язык свершенно завораживающий.
В шаге от меня медленно ползла черепашка чуть больше половинки ореха, за усаженным грибами пнем простирался бурьян. Слабый ветерок доносил запах щавеля и звериной крови. В высях таяло облачко, похожее на цветок. День был воскресный. Вместо колокольного звона подала голос горная куропатка – каменярка, раз и еще раз, прочитала свою молитву, от которой день становился прозрачным и наполнялся скорбью, моей и земли, мягкой и теплой.
Этими же неторопливыми, перекатывающимися буковками описаны полчища крыс, заживо пожирающие людей, и много другого интересного.
Что досадно, 'Миракли' — это часть цикла, но остальные пять книг не переводились и вряд ли уже. Никакой незаконченности, книга вполне самодостаточна, но все же, все же.

@темы: о книгах

21:10 

Джек Лондон, 'Время-не-ждёт'

мурмурмур и два ахоге
Бывают такие книги, которые постмодернизм. Здесь отсылка, там отсылка, а тут глаза выжгло и мозг свернулся. Бывают такие книги, которые нормальные серьезные книги без всяких там деконструкций и игр, но, как большинство великих книг, они про мелкое. Про мелких людей, которые имеют начальство, которое их имеет, и прочие понятные всем нам проблемы. Настолько понятные, что можно и не читать, потому что я тоже вчера в очереди в Ашане стояла (после такого и Паланик с отрезанными хуями не страшен, прямо скажем). И тут бы все ничего, но невольно спотыкаешься, что и этих персонажей мы зовем героями, как когда-то звали Ахилла.
Так вот, Лондон хорош тем, что он вообще не об этом. Он просто берет и рассказывает нормальную историю, без дураков и лишних виньеток, с нормальными героями, которые немножко больше, чем просто люди, но все-таки люди, причем вполне себе симпатичные, а не как говорила мисс Марпл: 'Дорогой, неужели все люди в твоих романах непременно должны быть такими неприятными?'
Элам Харниш по прозвищу Время-не-ждёт — человек-размах, легенда Аляски, выживающий подчас в невозможных условиях, в принципе воспринимает жизнь как игру. Собственно, и роман открывается игрой: ставки без лимита, и все пьют за счет победителя, и, конечно, все знают, кто здесь победитель, потому что на Аляске мужикам не дают прозвища за красивые глаза. Здесь будут и золотые прииски в ассортименте, и непростые отношения Харниша с женщинами, и большой город и мир предпринимательства, и миллионы, миллионы, миллионы. А потом будут вопросы о пользе миллионов, и еще одна женщина, и ферма, и лошади, и опять золотая жила...
И вот тут надо сказать, что при очевидной прямолинейности повествования Лондон всегда умудряется избежать топорности. Никаких интриг с читателем: все ружья на виду и выстреливают всегда в нужном месте, да и не так их много. И очаровывает эта простая точность — сравнять событийную часть с описательной так, чтобы ни одна не перевешивала, но обе играли друг на друга. И вот, подвязав все концы и потратив все заряды, Лондон выдает действительно хороший финал, что тоже в определенном смысле редкость. Ведь как оно бывает: конечно, во всяком финале можно поискать хорошее, но почему-то нередко оно выглядит как 'а если так посмотреть, то герою и без руки неплохо'. И вот это без руки — меньшее из зол, потому что бывает и куда проще, например, жил-жил и умер, а ничего не изменилось, потому что в Ашане и без него есть кому в очереди постоять.
Но Лондон не знал ничего про Ашан, зато знал достаточно про золотые прииски, предпринимательство и содержание фермы и не стеснялся в подробностях рассказать другим. А что может быть лучше, чем слушать человека, который знает, о чем говорит, говорит ли он при этом об игре в покер или о разведении лошадей.
И, собственно, поэтому Лондон не боится сделать просто хороший финал, без экзистенциальности и сартра. Потому что он не бьет зазевавшегося читателя прямо меж его, читательского, богатого опыта, а просто рассказывает историю.

@темы: о книгах

22:57 

Ася Казанцева, 'Кто бы мог подумать! Как мозг заставляет нас делать глупости'

мурмурмур и два ахоге
Вот, например, научпоп. Простите за идиотский зачин. С научно-популярной литературой зачастую возникает такая проблема, что хоть она и содержит в себе слово популярная, но почему-то всё равно ориентирована на околонаучный круг. Потому что книгу пишет учёный, а он правда так видит. Так вот, с книгой Аси Казанцевой, биолога и журналиста, всё иначе. Её отлично поймёт и обычный подросток, более того, она будет интересна обычному подростку.
На протяжении всех глав книга сохраняет доброжелательный тон и чувство юмора, что вообще большая редкость для научпопа, согласитесь. А юмор этот очень разный: от бытового, понятного каждому из нас, до локального научного. И, само собой, бесконечное обаяние автора; Ася Казанцева не утопает в море терминов (хотя в книге их предостаточно) и разбавляет описания экспериментов примерами из окружающей жизни и славными шутками.
Это очень замечательно, что у нас есть такой научный журналист, и очень правильно, что её книга получила премию 'Просветитель', ведь это именно оно и есть: о сложных и важных вещах понятным и приятным языком. Не снисходительно опускаясь до уровня обывателя, не высокомерно с высоты учёного, а наравне, как бы говоря: наука — это не страшно, и каждый из нас достаточно сообразителен, чтобы понять.
А ещё очень правильно, что эта книга такая оранжевая и с нелепыми рисунками. Если вы понимаете, о чём я.
Собственно, о чем эта книга? О вечных вопросах повседневной жизни. Почему так нелегко похудеть? Потому что мозг любит еду и знает, что еда — это хорошо. Почему так трудно бросить курить? Потому что сила воли не при чём. Почему я веду себя как идиот, когда влюбляюсь? Почему мне так хреново в ноябре? Почему весна, а мне всё ещё хреново? Что такое ПМС и какая польза нам от этих страшных букв? Как так вышло, что фашизм в принципе возможен и почему тысячи людей могут отречься от себя, даже не осознав этого? Можно ли перепрограммировать мозг напрямую, не через телевизор, а через лабораторию? Почему донор крови — счастливый человек?
После ответов на все эти вопросы пресловутое кто виноват и что делать даже не возникает.
Что касается меня, я всеми силами избегаю давать какие-либо рекомендации и никогда не бегаю с воплями 'обязательно прочитай!'. Из меня вообще сложно вытянуть совет и прежде чем ответить на вопрос 'что почитать?' я долго думаю и вообще всячески опасаюсь неосторожных порывов, потому что, понимаете, фломастеры и вообще очень трепетно всё. Но сейчас хочу сказать: обязательно прочитайте.
Книгу перед публикацией читали прекрасные редакторы и рецензенты, и если бы здесь было что-то принципиально неверное, они бы это заметили. Но мелкие ошибки и неточности в ниге почти навернка есть, и поэтому ни в коем случае не надо слепо верить всему, что здесь написано. Верьте только тому, что вам нравится.

@темы: о книгах

14:44 

Доступ к записи ограничен

мурмурмур и два ахоге
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
08:32 

Сельма Лагерлёф, 'Трилогия о Лёвеншёльдах'

мурмурмур и два ахоге
Сага — это такой жанр, который в принципе про скандинавов. Ещё про скандинавов чернуха и выколотые глазки, но про это не совсем сюда. Сто лет назад жила Сельма Лагерлёф, такая сказочница, что у неё если и появлялись трупы (а они появлялись), то делали это уютно — с семейным проклятием, на фоне равнин, гор и холодного моря, и всякая смерть была жестом, потому что Лагерлёф на самом-то деле учит любить, а в этом ничто не поможет лучше смерти. Это ещё в Ветхом Завете отметили. Так вот, Сельма Лагерлёф если и учила любить, то делала это исключительно своим примером, а не как некоторые в Ветхом Завете, опять же. У неё вообще с этим хорошо: можно и другую щёку подставить, а можно и по чужой щеке съездить. Все свои, разве что время от времени проклинают друг друга, и тогда людей вдруг ощутимо пропучивает бесами, и они берутся портить окружающим жизнь.
Трилогия начинается чудной сказкой о проклятом перстне крайне сварливого предка, который из могилы вылезет, а не даст спокойно спать потомкам и всякому подвернувшемуся под руку; и постепенно сплетается в тугой лабиринт из людей разных социальных слоёв и неоднозначной степени родства, потому что кто-нибудь непременно хочет неправильно выйти замуж, а из этого, известно, случается всякое и необязательно хорошее. Но Лагерлёф тем и примечательна, что её саги не про то, как в Средневековье женщина рожает, а про то, как в разное время разные люди живут; когда непонятно, то ли у соседки просто характер мерзкий, то ли она и правда воплощённое проклятие и не успокоится, пока не отправит на другой берег пару жителей родной деревушки; когда сегодня кричат о любви к Богу, а завтра могут закричать и о ненависти к людям (злободневно, не так ли); когда спасение обретают не проповедью, а любовью, но даже в таком случае счастливый финал необязателен.
Это, конечно, сага в полном смысле дотошной семейственности — жили такие-то братья и сёстры, мужья и жёны, соседи и странники, крестьяне и короли, сходясь и расходясь на фоне культурно-политических событий века, с романтическими отголосками старых легенд.
Здесь есть место и плотной густоте старых сказок, где то лёд проломится, то лошади понесут, и несчастной крестьянке-коробейнице, и пропавшим детям, и доброй работе, и недобрым интригам, что орнаментально оплетают повествование, начиная с персонажей и заканчивая читателем, который спохватывается немногим раньше героев, когда уже слишком поздно спасать всех; но кто попросит, тому дано будет.

@темы: о книгах

12:07 

Джон Ирвинг, 'Правила Дома сидра'

мурмурмур и два ахоге
Мне всегда очень сложно рассказывать о книгах, потому что — что такое книга? Это фабульный уровень; это уровень организации текста — синтаксической, фонетической; это социальный посыл; это перечень отсылок; тысячи их. И про каждый хочется рассказать, ничего не упустив, но все они всплывают в голове одновременно и это уже как-то невозможно. Поэтому я так много пишу о книгах в твиттер (тут про мир как текст, тут про организацию хронотопа, тут про гротеск и сатиру, а тут я пирог испекла, замечательно получилось; и убежать) и почти не пишу сюда, хотя для такого объёма пост как раз был бы куда пригоднее 140 символов.
Поэтому с Ирвингом особенно сложно — у него есть всё и немного сверху. Это как, например, я вряд ли когда-нибудь напишу про Набокова, потому что у него смысл в каждой фразе, у него смысл просто в порядке слов — выверенный, выписанный, цельноскроенный. Всё работает на текст. Даже вы вот сидите и думаете, что вы его читаете — а хрен там, вы работаете на текст. Потому что Набоков.
Так вот, Ирвинг. У Ирвинга есть всё, потому что у него изначально есть всё — главного героя зовут Гомером и у него ничего нет, кроме этого имени, да и этого имени у него на самом деле нет. Гомер, сирота из Сент-Облака, куда женщины приезжают родить и оставить, где имена дают медсёстры, в основном перебирающие уже привычные сочетания имён — потому что сирота всё равно обретёт новое имя у новых родителей. И Гомер обретёт новое имя, правда, не посредством усыновления; но это долгая-долгая история в шестьсот страниц. Здесь будет и подростковая любовь, и ложь во спасение, и сбор урожая, и долгие поиски, и ответственность, мешающаяся с малодушием, и вопрос выбора, потому что это книга ещё и про аборты, хотя дело, конечно, не в них (однако это не мешает Ирвингу тщательно расписывать собственно процесс аборта). Да, Сент-Облако — это не просто старт для никому не нужных детей, это ещё и бесповоротный конец для нежеланных зародышей. Здесь найдётся место и вопросам, в какой момент ребёнок обретает душу и может ли человек считать себя Богом; на которые не нужен ответ. Потому что книга и не об этом — она о добрых, умных и чутких людях, о яблоках и запотевших от дыхания окнах, о принцах Мэна и королях Новой Англии, о любви и смерти, о божественном и тварном, обо всём, что есть на свете хорошего и плохого.
внезапно как-то много получилось

@темы: о книгах

09:12 

Джейн Остен, 'Нортенгерское аббатство'

мурмурмур и два ахоге
А вот тут я хочу поговорить об авторе, в смысле, о мисс Остен, тем более, что у меня есть повод — я дочитала все её романы, которые растягивала изо всех сил, но они всё равно кончились (что неудивительно, ведь их всего шесть).
Я вообще всегда готова поговорить об Остен, даже если больше никто не готов. Почему-то её романы обычно воспринимаются как руководство выйти замуж, а в наш просвещённый век принято возмущаться стереотипом необходимости замужества и вот это всё.
Меж тем, в её романах на одну удачную свадьбу приходится пять неудачных (думаю, что в наше время и в наших языковых реалиях мисс Джейн активнее всех юзала бы шутку о том, что хорошее дело браком не назовут) и это как-то очень заметно.
То есть, например, непонятно, как мистер Беннет женился на мисс Гардинер — ну разве что был слепым и глухим, а потом вылечился и начал каждый день напоминать ей, какая она идиотка. Или Мэри Мазгроув, которая старательно вытягивает мученицу из себя, когда устаёт вытягивать нервы из Чарльза. Или Шарлотта Лукас, которая, оценив свой статус, вернее, полное его отсутствие, меняет "мисс" на "миссис", гостиную и потенциальное размножение.
На всём этом фоне, конечно, случается Элизабет — которая, кстати, тоже далеко не всегда может вовремя заткнуться, например. И мистер Дарси — который, кстати, вообще конь, по крайней мере, первые две трети романа. Потом Памберли всё застилает и основной посыл текстов Остен застилает тоже.
А суть в том, что необязательно быть Элизабет. Достаточно не быть Шарлоттой.
Джейн вовсе не была какой-то доброй общей тётушкой — она любила (немного) скандализовать общество, танцевать до упаду, легко брила собеседников, а отрезы муслина интересовали её больше политики. В свои за-тридцать она отказала Харрису Биг-Уизерсу, то есть спокойной жизни и десяти тысячам в год (да, тогда замуж был скорее про относительную финансовую независимость для женщины, а вовсе не про матримониальное счастье). Так или иначе, Шарлоттой она не стала. И написала шесть романов про то, что можно не потерять себя, даже если ты женщина в эпоху регентства — и это как-то внезапно стало самой свежей мыслью в литературе того времени, хотя иногда кажется, что и не только того.

Позабыла рассказать тебе в моем прошлом письме, что в субботу заходила наша кузина, мисс Пейн, и мы уговорили ее с нами отобедать. Она много рассказывала о своей подруге, леди Кэтр. Брекнелл, которая вышла замуж самым счастливым образом - мистер Брекнелл чрезвычайно набожен и носит черные бакенбарды.

Но у меня пост под заголовком, поэтому я расскажу немного и про книгу

@темы: о книгах

11:51 

Клэр Томалин, 'Жизнь Джейн Остен'

мурмурмур и два ахоге
Вдогонку к предыдущему посту внезапно вспомнила, что про Остен есть замечательная во всех отношениях биография. Я даже не буду про неё рассказывать, а процитирую начало:

Зима 1775 года выдалась суровой. 11 ноября натуралист Гилберт Уайт заметил, что в Селборне, деревушке в графстве Хэмпшир, где он тогда жил, листья почти полностью облетели. "Деревья оголяются", — записал он в дневнике. Всего в пятнадцати милях от него, в деревне Стивентон, жена приходского священника со дня на день ожидала рождения своего седьмого ребёнка. Ей исполнилось тридцать шесть лет, одиннадцать из них она была замужем. Четверо крепких мальчишек бегали по дому и большому саду, по двору, окруженному служебными постройками, пробирались в поля и в лес на склоне холма. Старший, Джеймс, в свои десять уже выказывал недюжинные способности к чтению, разделяя отцовскую любовь к книгам, а единственная дочь Кэсси забавляла мать своим несмолкаемым щебетом, следуя за ней повсюду — в коровник, в птичник к цыплятам и уткам... Кэсси было уже почти три года. В общем, за стенами кабинета мистера Остена редко бывало тихо.
Ноябрьские дни тянулись медленно, и все шли дожди, удерживая мальчиков в доме. К концу месяца темнело в три часа пополудни, и надо было поживей управляться с ужином, если хотели обойтись без свечей. Дитя все не рождалось. Пришел декабрь, принеся с собой обычные насморки и простуды. Ударил мороз, и пруды сковало таким льдом, что мальчишки отправились кататься на коньках. 16-го числа Уайт записал: "Туман и солнце, прелестный день".
16 декабря родилась Джейн Остен.


И вот так чудесно там всю дорогу. По-моему, это очень хорошее чтение для осени, в которую мы уже почти наступили и вступили.

...Они были рады второй дочери, "игрушке, а в будущем приятельнице для Кэсси. Назовем мы ее Дженни".

@темы: о книгах

11:44 

Дж. К. Роулинг, 'Случайная вакансия'

мурмурмур и два ахоге
Сейчас уже не новость, что Роулинг умеет писать, но года три назад это таки было новостью, потому что Роулинг как писатель началась тогда, когда кончился Гарри Поттер. Не потому что история волшебника-сироты плоха — напротив, это такая аккуратная обработка диккенсовского романа воспитания, история взросления, заполированная тыквами и мётлами. Но тогда было не очень ясно, насколько осознанно Роулинг это делает и что будет у неё с алфавитом, когда у Гарри не останется прыщей. С алфавитом у них всё хорошо сложилось, потому что теперь видно, что Роулинг осознанно работает в романной традиции XIX века. Недостаток пространства и обилие деталей, английский реализм как он есть.
Деталей действительно обилие: например, форзацу книги ощутимо не хватает карты персонажей с домом, который построил Джек. Экспозиция открывает простор для синтаксических изысков: вот Говард, одна из главных фигур города и хозяин местной лавки, который отец мямле Майлзу, который женат на Саманте, у которой большие сиськи и которая испытывает склонность к юношеским прыщам и накачанным телам, которые в свою очередь испытывают склонность к красивой однокласснице... Секс, кстати, там есть примерно у всех — даже у тех, у кого его нет. Это такая обыденная часть жизни где-то между мытьём посуды, сплетнями и подготовкой уроков; то есть это не то, что радует тут хоть кого-нибудь.
Начинается всё смертью городского советника Барри Фейрбразера, у которого так болела голова от жизни, что в конце концов организм устранил проблему. Его смерть освобождает место в приходском совете, ту самую случайную вакансию, вокруг которой всё и заверте. Дальше текст будут рвать на части претендующие и не претендующие на свободную должность, потому что у каждого из персонажей есть своё мнение если не по поводу политической ситуации в протухшем городке и окрестностях, то хотя бы о полноте соседа и изменах тёти. Страшно захватывающее чтение, иными словами.
А Роулинг всё так же прекрасно рассказывает и везде довязывает петли, пусть временами они и оборачиваются удавками для персонажей.

@темы: о книгах

12:27 

Донна Тартт, 'Тайная история'

мурмурмур и два ахоге
Идеально филологический роман, идеально университетский роман. Восьмидесятые. Колледж в заснеженном Вермонте. Клуб изучения древнегреческого для богов классической филологии в лице пяти студентов. Главгерой — такой ояш от литературы — Ричард Пейпен, первокурсник со стипендией и двумя приличными рубашками, страстно хочет попасть в этот клуб, к почти божественному преподавателю, к самым живописным мальчикам и девочке, потому что тогда-то его жизнь точно вознесётся к Олимпу. Потому что там есть Генри, Фрэнсис, Чарльз, Камилла и Банни — книжные персонажи в вакууме, не предполагающие пошлостей вроде круглосуточного магазина за углом или стандартной процедуры сдачи экзаменов. И Ричард туда, конечно, попадает. После чего они убивают Банни.
Это не спойлер, потому что сам Ричард сообщает об убийстве с первых же страниц, ещё в прологе. И с этого момента шестеро героев начнут сматываться в крепкую дружбу, чтобы после размотаться в ниточки нервов — читательских в том числе.
Роман поражает проработанностью — все действия, включая убийство (или убийства) происходят в воспоминаниях, рассказах, снах, отражениях, наслоениях прошлого. Понятно, что Ричард вещает из будущего, где завершилось схождение с Олимпа в Аид, но из какого будущего и про какое прошлое? Книга почти полностью состоит из диалогов — роскошных, неторопливых диалогов, пересыпанных культурными кодами, ни один из которых не является универсальным ключом ко всей книге. Итого мы имеем ненадёжного рассказчика и мир, данный в точках зрения и множественности версий.
Это детектив, который не совпадает с жанром детектива, и трагедия, что не совпадает с жанром трагедии. Роман, по сути — череда попоек, разбавленная синтаксическим стуком в дверь, версиями версий и попытками понять, что вообще происходит с миром, когда тебе двадцать лет и тебе доступно, кажется, всё на свете — но ты не бог. Вседозволенность, замкнутая на недостижимости Олимпа.
При всей кажущейся неровности действия роман нигде не проседает и вообще не теряет гладкого бега повествования — страницы убийства пролетают так же стремительно, как и беседы за бутылкой виски в тёплых креслах.
Там будут ритуальные убийства, завязывающие и развязывающие отношения; будет идеально мёртвое семейство Коркоранов, которое никого в себя не впускает, но уж если вдруг пустило — не отпустит, прожуёт и переварит; будут все значимые мировые идеи в кратком изложении, включая Достоевского; но это всё совершенно второстепенные вещи, потому что дело тут в клубе древнегреческого и его участниках, которые написаны так, что хочется вместе с ними вознестись на Олимп, пусть он и обернётся Аидом.

@темы: о книгах

16:40 

Умберто Эко, 'Таинственное пламя царицы Лоаны'

мурмурмур и два ахоге
Я люблю толстые книги, потому что они обещают. Обещают историю, обещают долгие вечера, обещают сериал. Я люблю толстые книги Умберто Эко, потому что они обещают много толстых книг. Натурально, Эко подходит к тебе с первых страниц и вываливает тома: ты у меня всё это прочитаешь. И ты всё это прочитаешь. Такое ощущение, что Эко знает вообще всё — и этим всем радостно делится: такие были книжки, такие были сигареты, такие журналы и заполировать сотней цитат о тумане.
Главный герой романа, антиквар Ямбо Бодони, просыпается на больничной койке и обнаруживает, что он помнит всё и ничего. Он может перечислить особенности первого фолио, подробности наполеоновских войн, он может говорить цитатами, не запнувшись, не задумавшись — и это всё. Собственно, он и говорит цитатами, потому что своей личной истории у него не осталось. Никакого узнавания, жены, детей — даже вкусов. Все запахи новые, всё прошлое незнакомо.
И Ямбо отправляется в дом детства, чтобы засесть там на чердаке, полном попкультуры тридцатых-сороковых, и попытаться восстановить лично себя через коробки от чая, комиксы и стопку учебников. Тут-то Эко и вывалит сотню списков: вот корабельные термины, вот библиографические, а вот такие были картинки, такая была музыка. Как ни парадоксально, это такой идеально ностальгический роман, полностью лишённый ностальгии — потому что Ямбо не помнит. Для нас это интересный подробный экскурс в чужой попкультурный контекст, но если выйти за пределы обложки, то понятно, как жадно будет читать этот роман средний итальянец лет семидесяти. Это как интеллигентная и где-то интеллектуальная версия паблика "ты родился в девяностые, если..."
(на самом деле понятно, конечно, что ты родился в девяностые, если где-то на рубеже восьмидесятых и девяностых твои родители произвели некие определённые телодвижения, но всегда хочется романтики и вкуса жвачки "Love is..")
Чердак, на котором Ямбо роется в своём прошлом — это такой идеальный читательский чердак, где запах дерева, старые балки преломляют тени, и всюду труха, где с упоением будешь листать даже атлас грибов, где тепло и сухо, пока снаружи идёт дождь.
Книга — вещь в себе, культурная память в вакууме, разложенная по полочкам и немедленно заархивированная обратно. Сжиженный культурный код, а потому непрестанная игра с читателем в распознавание текстов, попытку читать жизнь как текст, попытку определить степень влияния попкультуры на конкретного человека.
Это радостная книга, это печальная книга.

@темы: о книгах

14:31 

Сентябрь

мурмурмур и два ахоге
В твиттер я беспорядочно скидываю цитаты и впечатления о текущем чтении, а люди потом путаются и спрашивают, что это было. Поэтому тут будут ежемесячные списки книг — просто для порядка.



1. Вся кинематография (настольная справочная книга)электронный вариант от РГБ
Включать такое в список чтения немножко читерно, конечно, но справочник, написанный столетие назад, становится уже где-то литературой. Страшно интересная штука о зарождении кинематографа; всё, что вы хотели знать о сценариях, режиссуре и операторской работе эпохи немого кино, но не знали, где взять. Список отцов-основателей и подробные инструкции по работе с оборудованием прилагаются.

2. Григорий Козинцев, "Наш современник Вильям Шекспир"
Рассуждения о Шекспире — в основном с обывательской точки зрения. Но почему бы и нет.

3. Джоан Роулинг, "Случайная вакансия"пост

+16

@темы: список, о книгах

11:11 

Эдвард Резерфорд, "Лондон"

мурмурмур и два ахоге
Я всегда несколько осторожно отношусь к смеси фикшена и нон-фикшена, потому что непонятно. Что было, чего не было, крестик снимите, трусы наденьте. И вот тут проекты Резерфорда стоят особняком, потому что это именно проекты: не романы, не нон-фикшн. Резерфорд берёт столицу какой-либо страны, как концентрат событий, как сжиженную реальность, как квинтэссенцию этой конкретной страны вообще — и пишет. Пишет условно про два тысячелетия в этой столице — что было, чего не было. Для этого ему и нужна фикшн-часть: Резерфорд берёт род, которого не существовало, и протягивает эту семейственность сквозь века, плотно прошивая своими персонажами всякое значимое событие.
Начинается "Лондон" рекой и римлянами незадолго до нашей эры, а заканчивается, когда в XX веке Чарли, дитя множества поколений, находит римское золото, пока вокруг рвутся снаряды и бушует Вторая мировая.
А между двумя этими вехами будут революции и войны, короли и королевы, будет ворох значимых событий, на которые бусинами нанизываются производство кольчуги, строительство кораблей, гринвичский меридиан, миллион вещей, пожар, чума и снова пожар. Это очень социальная книга, потому что это книга о людях, которые жили и оставили всё то, что нам теперь есть, всё то, без чего сейчас сложно представить современную жизнь. Напоминание о временах, когда ничего не было, и о временах, когда ничего не будет.
Ответ, зачем ему это всё, Резерфорд бесхитростно вкладывает в речь своего персонажа-археолога:

«Представьте себе. Лето заканчивается, и падают листья. Они устилают землю. И кажется, что они разлагаются полностью, но не совсем. На следующий год это повторяется. И опять. Истонченные, сплющенные листья и другие растения образуют слои, которые напластываются год за годом. Это естественный, органический процесс.
Нечто похожее происходит с людьми, особенно в городах. От каждого года, каждого века что-то да остается. Оно, конечно, спрессовывается, исчезает с поверхности, как сам человек, но малая толика сохраняется. Римская плитка, монета, глиняная трубка шекспировских времен – все это покоится издревле. Мы копаем, находим, показываем. Не думайте, что это просто предметы. Монета и трубка кому-то принадлежали. Человеку, который жил, любил и ежедневно, как мы с вами, видел реку и небо.
И потому, вторгаясь в почву и находя на глубине то немногое, что осталось от мужчины или женщины, я стараюсь не забывать, что соприкасаюсь с колоссальными и бесконечными напластованиями жизней. И порой мне кажется, что мы попадаем в слой спрессованного времени и разворачиваем былую жизнь, пусть даже единственный день с утром, вечером, синим небом и горизонтом. Мы приоткрыли только одно из миллиона миллионов окон, сокрытых в земле».


Я бы хотела написать пост поразвёрнутее, но мозг, воспалённый болезнью и "Анной Карениной", мне не позволяет, так что всё столь сумбурно и галопом.

@темы: о книгах

14:38 

Макс Барри, "Лексикон"

мурмурмур и два ахоге
Роман Макса Барри — это такой вызывающе актуальный триллер про поэтов, убивающих словом. Вот есть слова до-вавилонского-столпотворения, которые действуют лучше других, а вот есть академия, куда берут людей, умеющих убеждать. Там эти люди учат латынь, какую-нибудь, допустим, нейролингвистику и прочие околоязыковые штуки, после чего выпускаются, получив имя некоего поэта — обычным выпускникам выдаются поэты пожиже, а вот, например, во главе организации стоит Йейтс, школой управляет Бронте, а ещё один крутой чувак зовётся Элиотом. Мельком там пробегает и самый крутой русский Пушкин, который очень уязвим из-за нашего с вами языка, перегруженного морфемами. Выпускников-поэтов отправляют работать в корпорацию, где они мониторят фейсбуки не-поэтов и рассыпают по соцсетям неясные тесты: вы больше любите кошек или собак? Ваш любимый цвет? Назовите число от 1 до 100. Вы любите свою семью? Зачем вы это сделали?
И пока люди проходят тесты, всесильная корпорация поэтов управляет их сознанием с помощью правильно выстроенных фраз. Всё идёт хорошо, пока однажды в академию не приходит трудный подросток Эмили, которая выходит оттуда Вирджинией Вулф, надломив систему и подарив миру ещё один город-призрак с роями мух и кучами трупов. В общем, поэтам приходится покинуть свои кресла за мониторами и отправиться убивать. Получается это всё очень бойко: вот трупы, вот любовь, вот первое элементарное слово, вот апокалипсис в городе, а вот апокалипсис в головах.
И где-то тут проступает очевидная актуальность и т.н. злободневность романа: Барри не скрывает, что для управления людьми вообще-то не нужно Слово. Почему вы так кривитесь, узнав, что кто-то смотрит новости по телевизору? Почему вы так настораживаетесь, когда кто-то говорит, что у него нет аккаунта в соцсетях? Что достраивает мозг, когда видит рядом два утверждения: "поругался с девушкой" и "перебил кучу народу"? Почему мы считаем, что всё вычислили и поняли, когда нам дают неясные намёки? И что такое, в конце концов, пропаганда?
Что такое сокрытие имени: действие архетипического значения или забивание информационным шумом?
Всё это очень ненавязчиво встроено в структуру романа: кусочками логов, сообщениями в микроблогах, отрывками из чатов. Ненавязчиво ещё и потому, что оправданный любовный сюжет, вырастающий посреди романа, приводит в среде поэтов не к мегатоннам стихов, а к взрывам, разрушениям и горам трупов, потому что не надо связываться с Вирджинией Вулф, когда в постели у неё годный мужик.

@темы: о книгах

18:33 

Дэвид Митчелл, "Тысяча осеней Якоба де Зута"

мурмурмур и два ахоге
Конец XVIII века. Дэдзима — голландская колония в Японии. Якоб де Зут, клерк, прибывает в страну долгих пяти тысяч осеней на пару лет, чтобы заработать денег и благополучно вернуться домой, где его ждёт возлюбленная Анна. Однако долгая осень поглотит приличную часть жизни Якоба; и будет там жизнь, смерть, любовь, честь и подлость.
Собственно, этим Митчелл и хорош: он возрождает приятно узнаваемую канву историко-приключенческого романа и прошивает историю по лекалам до-модернистской литературы, используя такие знакомые технические приёмы вроде чередования прямой речи и мыслей — то, что ещё недавно считалось слишком прямолинейным, а теперь выглядит достаточно свежо. В романе не нужно искать миллиона отсылок; понятно, что при таком глубоком реверансе в сторону литературы 19-20 века они, конечно, есть, но прелесть в том, что это не имеет значения. "Тысяча осеней..." вся состоит из повествовательного удовольствия, где чайка летит под арками мостов, над воняющими навозом конюшнями, сквозь облака пара от прачечных, над новорождёнными и умирающими. Описание неба чередуется с описанием операции по удалению камня без наркоза, а самые злостные деяния караются смертью. Коварные персонажи очень коварные, но добродетель восторжествует и, сколько бы смертей ни прошило сюжет, финал будет если не счастливым, то достаточно умиротворяющим. Надёжная сериализация мира становится тенденцией: взять хотя бы недавний роскошнейший роман Каттон "Светила", который про всё это — утраченное викторианство, призраки, газовые фонари; время, когда люди были выше, а мир правильнее, и сюжетные колёса стучали громко и бойко.
И Митчелл превосходно вписывается в эти бывшие литературные миры, возрождая то детское золотое чтение, когда за окном дождь, а впереди ещё долгие шестьсот страниц, полные любезных дам и подлых злодеев. И всё это очень чётко и понятно сделано, крепко сшито и располагает не к скрупулёзному анализу — но неторопливому уютному чтению.

"Как говорит мой друг, католический священник, - Маринус опирается на поручень, - религии в нас хватает лишь на ненависть, и её совершенно недостаточно для любви".

@темы: о книгах

11:01 

"Сыщики от бога"

мурмурмур и два ахоге
Однажды на филфаке МГУ случился переводческий семинар, который длился три года и ещё сколько-то. Тогда результатом этого семинара стали два роскошных издания: "Не только Холмс", сборник викторианских детективных новелл, и "Только не дворецкий" — британский детектив 20-30-х годов. Получились два таких больших подарочных издания: с глоссарием, иллюстрациями тех годов, текст в две колонки — сплошная эстетика. И это были, конечно, новеллы, которые ранее не переводились на русский; большинство авторов вообще не знакомы русскому читателю.
Сейчас эти книги практически невозможно достать, но Corpus уже готовит переиздание "Не только Холмс" и, вероятно, второй том за ним последует.
Теперь, спустя какое-то время после двух этих удачных проектов издательство запускает серию "Винтажный детектив" — антологии детектива, объединённые тематически. К изданию готовятся сборники "Старые девы идут по следу" и "Джентльмены-мошенники", а пока мы имеем "Сыщики от бога", клерикальный детектив. Там нет самого известного детектива-священника отца Брауна, но есть три неизвестных имени.
Мелвилл Дэвиссон Пост, "Рассказы о дядюшке Абнере". Дядюшка Абнер — протестант в западной Виргинии XIX века. Он не принадлежит к духовенству напрямую и разрешает в основном какие-то бытовые загадки в своём окружении. Не всегда есть преступление, не всегда есть преступник, но справедливость всегда торжествует так или иначе — даже если иногда справедливость эта состоит только в том, чтобы не вынести поспешного приговора.
Энтони Баучер, "Девятью девять". Сестра Урсула — католическая монахиня ордена Марфы из Вифании (орден вымышленный, а оттого особенно интересно обоснование именно такого названия — Баучер, конечно, всё объяснит в финале). Это такой идеальный классический детектив: Баучер чётко простраивает все детективные модули, выстраивает формулу вычисления преступника и сплетает сразу несколько нитей, которые вроде бы нужны только чтобы запутать читателя, но в итоге всё красиво прорастёт в целостную картину. Отличный детектив, да ещё и с запертой комнатой. Это, кстати, не единственная вещь про сестру Урсулу, но единственная переведённая на русский.
Гарри Кемельман, "В пятницу рабби проспал". Кемельман вообще не планировал детектив, но издатель решил, что без него слишком скучно. В итоге детективная линия получилась немножко вымученной — вроде бы всё раскидано по тексту, как нужно, но, например, я не уверена, что можно вычислить убийцу по мере чтения. То есть Кемельман оставляет все улики и подсказки читателю, но не простраивает синтаксическую связь, не выводит формулу. В принципе, это не делает детектив хуже, он всё ещё очень логичный. Но главное в романе, конечно, не вычислить убийцу, а познакомиться с рабби. Рабби прекрасно объяснит разницу между монотеистическими религиями, расскажет, чем отличается священник от раввина, какой силой наделяет религия духовенство, и много чего ещё. Я бы с удовольствием почитала всё это и без детектива, но и с ним неплохо.
Два романа и пачка рассказов — чистая радость, если вы любите детективы.

@темы: о книгах

09:26 

Октябрь

мурмурмур и два ахоге


Эдвард Резерфорд, "Лондон"пост

Павел Басинский, "Скрипач не нужен. Роман с критикой"
Сборник критических статей, эссе и автобиографическая повесть. Басинского я люблю скорее в роли биографа, нежели критика, но в любом случае интересно.

Иван Анисимов, "Французская классика со времён Рабле до Ромена Ролана"
Советская критика - очень трогательная штука. Например:

В Советской стране, где подлинное равенство и человеческое счастье стали законом жизни, великий Руссо получил полное признание как пламенный борец за раскрепощение человечества.

Понять и оценить Стендаля, использовать всю силу его мощного слова сумеет передовое и прогрессивное человечество, во главе которого идёт наша великая социалистическая страна.

+++

@темы: список, о книгах

When in doubt, go to the library

главная